Очерки альтеризма

В это же время, в другой части Евразии, посреди кабинета с высокими потолками и толстыми стенами, перед шкапом с зеркалом во всю его высоту, в парадном кителе и новых, скрипящих ещё сапогах, один, стоял свежеиспечённый полковник и улыбался, то и дело переводя взгляд с отражения на погоны, блестящие светом звёзд, когда-то казавшихся недосягаемыми. “Надо же, - думал он, - такой вроде бы пустяк, применили давно ржавеющую железку из арсенала радиоэлектронной борьбы войн прошлого поколения, и вот вам здрасьте-пожалуйста, падение конкурирующих биржевых котировок, и наш ВВП впереди планеты всей. А погоны!.. Это же просто новое качество человека! Полковник Накожный! Как звучит!..”

* * *

Кто, полковник Накожный? Известная личность. Возглавляет контруфологический отдел, а на этих ребят сейчас понавешано всяких непрофильных вопросов типа электронного инсайдерства и реинкарнации особо опасных виртуалов столько, что забот невпроворот. Говорят ещё (но это между нами), что сам Накожный участвовал лично в программировании Чугуниевого, но это дела давно минувших дней. Чугуниевого потом, как известно, распилили на медальки УИСовцы (голову себе взял г-н Ворсюк), а опилки развеяли над Карпатами. Кстати, чуганиевая печень, надо сказать, работала на определёном диоксине. Впрочем, это уже политика, а нас интересует наука.

* * *

Кстати, давненько что-то не выходили истории про полковника Накожного. Эстетический голод подписчиков, безусловно, нужно удовлетворить. Ну-с, приступим.

Полковник орнитологической службы Павел Накожный к птицам относился с отвращением. Он их невзлюбил ещё будучи желторотым лейтенантом, когда получил вводную на выработку у дятлов навыков военных шифровальщиков. Проживал он тогда на съёмной квартире недалеко от Куренёвского птичьего рынка, которую оплачивала ему тётушка из Бердичева, что было хорошо и во всех отношениях удобно, и, отличаясь честолюбием и природной смекалкой, тренировал дома не дряхлого казённого дятла, давно потерявшего всякий интерес к изучению языков, с которым Павел уныло возился на службе, а молодых птенчиков Dendrocopos major, пёстрого дятла, до всего любопытных, купленных по спецзаказу у экстравагантной торговки попугайчиками. Чем же так она была необычна? - спросите вы. А вот чем, скажу я вам: не бывает таких торговок - молодых симпатичных барышень, которые, продавая птичек, не лузгают семечки, а читают Маркеса, да не на развороте где попало, создавая видимость для интересующихся мужчин, а вполне сознательно переворачивая страницы тонким пальчиком. У прилавка Маши Распоповой - именно так звали нашу прекрасную птичницу - всегда собиралась наиболее интеллигентная публика. Бывал здесь и учитель рисования из расположенной неподалёку школы, и ребята из старших классов, часто смущавшие учителя, и продавец пива Семёныч, неизменно интересовавшийся волнистыми попугайчиками, но никогда ничего не покупавший. Стал бывать здесь и наш лейтенант. Первую партию дятлов он получил через две недели, когда меланхоличный стук престарелой служебной птицы перестал в нём вызывать какие-либо эмоции. С молодым, податливым материалом дело шло споро, однако на рынке с тех пор лейтенант стал появляться регулярно - покупать свежий корм (в дровах), смотреть на прелестную Машу и что-нибудь у неё заказывать, чтобы о чём-нибудь с ней говорить. Так на съёмной квартирке к птенчикам добавилась ещё одна партия, а затем ещё одна. Друзья мои, наш лейтенант влюбился. Однажды, когда всё утро шёл тоскливый дождь, он, сияя улыбкой и не замечая непогоды, явился на пустынный рынок с букетом роз. К его удивлению, Маши там не оказалось. Не было её и на следующий день. Позже продавец пива Семёныч ему доверительно сказал, что “Маша-попугайчик” уехала с художником на море, в Евпаторию. Паша Накожный взял увольнительную, одолжил денег и умчался на юг. Не было его две недели. Он видел всё: и счастливую парочку, и ослепительное солнце, и насмешливых чаек, и беззаботных отдыхающих, и беспробудное пьянство. Придя в себя, вернувшись домой, он был потрясён происшествием, рядом с которым предательство Маши выглядело невинной детской выходной: птенцы оголодали, изрешетили мебель, привели в негодность оконные рамы, продырявили входную дверь и вырвались на свободу. Верилось в это с трудом, но опытный взгляд орнитолога безошибочно различал следы птичьей вакханалии. Полковник Накожный смотрел в зеркало и думал, до чего же у него измученный вид. Положительно, надо взять себя в руки, а то лицо от недосыпания вытянулось, и нос стал похож на клюв, как и у многих старших офицеров. Съездить куда-нибудь к морю, отдохнуть…
- Товарищ полковник! - Вслед за скрипом двери раздался голосок. В кабинет заглядывало субтильное существо из молодых сотрудников, лейтенант Крюков. - Разрешите обратиться!
- Разрешаю. - Полковник вопросительно поднял бровь.
- Докладываю. Наш отдел обнаружил странный природный феномен. Дятлы, на которых жалуется население городских окраин… Они не просто не дают покоя гражданским. Они все выстукивают одно и то же, морзянкой: Маша Распопова.

Спасибо за внимание, дорогие читатели, до новых встреч.

* * *

…Спустя два месяца жизнь на помойке стала для г-на Накожного привычной и вполне естественной. Временами, смутно вспоминая службу в орнитологическом корпусе, он удивлялся и ёжился от мысли, что когда-нибудь, возможно, ему придётся вернуться к тому чистоплюйскому образу жизни. “Жалкие поглотители симулякров, - думал он, - ни черта не смыслящие в натуральной пище. Ваша участь ничтожна, вам недоступны истинные ценности. Как можно рассуждать о кулинарии, никогда не пробовав кошатины или собачатины? А сладковатый запах копчёных крыс! А треск на зубах молодых кузнечиков, приятно щекочущих нёбо!”

Но по-настоящему Павел ощутил невыразимый вкус жизни, когда впервые попробовал мясо человека…

* * *

Миль пардон, прощенья просим. Но есть ещё один момент. Поговаривают (не уверен в правдивости таких разговоров), что некоторые нодесы (сетевые граждане вида Nodes Primitivus) умудряются обходиться и вовсе без мозга. Начиналось всё довольно невинно, когда Павел Накожный в тайне от коллег испытывал действующую модель дятла механического, а ряд сетевых деятелей попытался объединить силы своих интеллектов в один ресурс. Однако выяснилось, что, с одной стороны, присоединение некоторых индивидов (не будем их называть, поскольку это могло бы повредить их репутации) нисколько не влияло на производительность коллективного органа, а с другой - временное отсутствие мозга того или иного нодеса в его теле нисколько не влияло на исполнение им его непосредственных служебных обязанностей. Так что Павел, как-то угощая кофеем милую девушку, которая оказалась руководителем этого занятного проекта, выслушав её рассказ, потёр свой нос и сказал: “Знаете, Варя… Что нодесы, что дятлы - всё божьи твари. Ведь интеллект - это такой усилитель реакций: человек благодаря ему и может больше, и переживает сильней; вот послушайте, как стучит моё сердце. А наши подопечные живут беспечно и радостно, потому что в голове у них приятная веселящая пустота”.

- Гномики существуют! - говорил Ванька Шевелюрин, шморгая носом, широко ступая и то и дело заглядывая в глаза Юрика, который, впрочем, глядел то перед собой, то на свои короткие штанины, до обидного неумело подрезанные в случайном ателье какой-то практиканткой. Ванька увлечённо разглагольствовал: - Я-то раньше считал, что это просто выдумки, что народ сочиняет… - Они шли по серому городу, сырому от осеннего туманного воздуха, и Юрику вспоминалось многое, связывавшее его с маленькими человечками.

Когда-то в детстве он видел гномиков. Вот только позже никак не мог определиться, было ли это на самом деле, или же просто приснилось. Но если это и был сон, то настолько яркий, что понять колебания г-на Глушкоу нетрудно. Тогда было лето, поход в лес, послеполуденый отдых. Юрик, ещё мальчик, лежал на лужайке, держал во рту травинку и смотрел в небо, на облака. Они медленно двигались, незаметно меняясь в очертаниях, и время проходило незаметно. Затем Юрик услышал какой-то шум неподалёку, и повернулся. Это были гномики, такие, как в сказках; они резвились на зелёной лужайке, вокруг них порхали бабочки в мягких лучах тёплого, доброго солнца, а один, разодетый в шитый золотом камзол, пышные кружева, в башмаках с блестящими алмазным светом пряжками, в светло-зелёных чулках, подошёл к Юрику, улыбнулся ему и долго о чём-то говорил; но слов этих Юрик отчего-то решительно не помнил. Повзрослев, он серьёзно увлекался поиском свидетельств о существовании подземного народца, изучал специальную литературу и даже вёл переписку с некоторыми околонаучными журналами, организациями и исследователями. Профессор Гундини из Неаполитанского университета ему сообщал, что гномология ныне пребывает в досадном запустении, однако выслал ряд материалов наподобие наблюдений за Снежным Человеком, безупречных с естественнонаучных позиций, но именно потому не дававших окончательного ответа, возможно ли, что эти создания были в истории человечества, раз уж они запечатлены в легендах, скрываются ли они где-то в лесах и подземельях, являются ли иногда к маленьким мальчикам. В общем, волнение Юрика после упоминания Ваньки о том, что ему удалось увидеть прямо здесь, неподалёку от места работы, вполне объяснимо.

Двое шли, Ванька по обыкновению нёс околесицу, размахивал руками и указывал дорогу туда, где среди серых домов, затерянный, скрытый от посторонних глаз, находится красочный подвальчик, где собираются гномики. В ушах Юрика звенела детская песенка:

“Есть на свете гномики, гномики, гномики,
Строят они домики, домики, домики…”

- И представь только, - обходясь без носового платка, гундосил Ванька, - то, что нам показывают в кино, даже эти их наряды - всё правда! И песни, и танцы…

“Под землей они живут
И танцуют, и поют…”

Они свернули в проулок, потом в закоулок, потом ещё куда-то. Сердце Юрика в трепетном волнении забилось подобно крыльям куропатки, и тело его охватила дрожь.

“Нарядился гномиком, гномиком, гномиком,
Жду, сижу за столиком, столиком, столиком…”

За очередным поворотом их ждало приветливое свечение неоновой вывески. И тут г-н Глушкоу заподозрил неладное. Из полуподвального заведения, к которому приближались Ванька и непроизвольно останавливающийся любитель гномиков, вышла пара созданий. Одно было одето в жилетку и белую сорочку с кружевами, лакированные туфли с пряжками; на руках были блестящие браслеты и перстни. Одежда другого была иной. Чёрная кожаная куртка, чёрные кожаные штаны, чёрные сапоги и чёрная фуражка. Парочка закуривала.

- Вот они, гномики, - утирая нос рукой, вполголоса сказал Юрику Ванька. - Пойдём внутрь, поглядим!..

Юрик, остановившись, смотрел на парочку. Это не были маленькие человечки; вне всяких сомнений, это были… Он почему-то с неудовольствием вспомнил, что надел сегодня любимые светло-зелёные носки. На него смотрели четыре любопытных глаза, а один тепло и приветливо подмигивал.

Г-н Глушкоу сидел за столиком и мерзко улыбался. Где-то далеко, за сотни километров, шумело море, стонали чайки. В доках большого порта, как представлял себе Юрик, в одежде, пропитанной потом, маслом и солёной водой, трудились рабочие. А здесь, в стольном граде Киеве, в баре “Докерз”, под музицирование блюзменов люди с доходом выше среднего неспешно потягивали пиво.

Г-н Глушкоу поправил причёску. Собственно, не то чтобы поправил, а вернул её в первоначально взъерошенное состояние. Парик его сидел несколько набок, отчего лицо, фактически нарисованное ярким макияжем, казалось ещё более отвратительным. “Пусть этот жалкий старикашка, - думал в предвкушении Юрик, машинально приподнимая накладные груди, - прочувствует на себе всю пакостность его методов, пусть его кондрашка хватит…”

За соседним столиком сидел г-н Шостаков. Он давно узнал Юрика, и от это ему с каждым выпитым бокалом становилось всё противней. Пиво стало попахивать ослиной мочой (впрочем, поручимся за Шостакова: в действительности ни запах, ни вкус означенной жидкости ему был неведом), музыканты вздумали сбиваться с ритма, а время затормозило свой размеренный бег. Становилось невыносимо. Башмаков, как человек хорошо воспитанный, пытался сдерживать непроизвольные порывы пересесть куда-нибудь подальше, что уже поторопились сделать другие посетители заведения в зоне непосредственного визуального контакта; он лишь вначале прикрывался меню, любезно предоставленным официанткой, а потом, когда пришлось сделать заказ и меню унесли, - ладошкой и пачкой сигарет. Отвратительно одетый г-н Глушкоу не обращал на окружающих никакого внимания. Эпатаж - это месть обществу за его равнодушие.

Как бы ни шалило субъективное время г-на Шостакова, объективные стрелки на хронометре, висевшем над барной стойкой, неумолимо приближались к моменту, когда должен был явиться дядюшка Ау - его-то и поджидал г-н Глушкоу “Сейчас, сейчас, - думал он, - этот маразматик получит “деловую встречу”, он, гад такой…” - Увлечённая мысль Юрика внезапно была прервана. Перед ним вдруг вырос непомерного роста плечистый вышибала, в белой рубашке и с карточкой, прищепленной к нагрудному карману. “Прошу прощения, - сказал он, - глядя прямо на Юрика, - этот столик заказан. Через три минуты сюда придёт наш постоянный клиент. Так что прошу освободить”.

Г-н Глушкоу был связан клятвой молчания, поэтому из его горла вырвалось лишь неразборчивое хриплое возмущение. Конечно, такой оборот дела в его планы не входил. Он закинул ногу за ногу, отчего стали видны его не слишком изящные икры в сетчатых колготках, и попытался закурить. Выждав ещё минуту, вышибала подал Юрику руку, потом, без помощи со стороны последнего, приподнял его и повёл к выходу. В дверях ноги у г-на Глушкоу подкосились, и, сделав по инерции несколько шагов по тротуару, он грохнулся без чувств. Месть общества - это крепкий пинок под зад.

Дядюшка Ау, как всегда, был пунктуален. “Надо же, - подумал он, обходя не слишком приятной наружности рухнувшее тело, - испортилось и это заведение; пора присмотреть что-нибудь новенькое”. Внутри его встретил старший менеджер, поинтересовался самочувствием и провёл к любимому столику дядюшки Ау, освобождённому специально к приходу важного гостя. “Впрочем, - рассудил дядюшка, - случайности бывают со всеми, главное на них верно реагировать… А где это, скажите не милость, кандидат? Опаздывает?.. Нет, всё-таки, плохо ещё работает наша воспитательная система. Где-то мы ошибаемся в наших расчётах…”

К пиву г-на Шостакова постепенно возвращался первоначальный вкус.

Г-н Глушкоу сидел на веранде, усердно думал и смотрел на бордовый солнечный диск, притягивающий взгляды своей огромностью, холодностью и спокойствием. Вечерело. Вдруг, со стороны зарослей винограда, послышался неровный шум, что-то зашевелилось, и из потемневшей в закатных лучах зелени показался Алекс Литовченко. Он, улыбаясь простоватой улыбкой, мельком глянул на свои перепачканные руки и, подойдя ближе, сказал: - Юрчик-огурчик, пойдём к соседям! Ну-ка, пойдём!.. Ну же!.. - Посмотрев некоторое время выжидательно, облизнул указательный палец правой руки и пробормотал: - А, как хочешь. - Он двинулся дальше, пересёк расстояние до ворот и исчез за скрипящей калиткой.

“Пам. Пам. Пам-парам-парам…” - подумал г-н Глушкоу, нехотя переключаясь с философских рассуждений на темы более приземлённые, - “Как им только не надоест. Дети природы, что с них взять…”

За забором, со стороны соседского дома, послышалось шевеление, негромкие слова вполголоса переговаривающихся людей; наконец, кто-то с чувством нажал на кнопку мощного магнитофона, и послышались первые звуки.

Юрик встал и облокотится о перила. Его забавляли странный обычай, заведённый соседями, которые, впрочем, были его знакомыми и вполне серьёзные занятия по технологической подготовке совмещали с отдыхом. “Жаль, что в наше общество не принимают девушек…” - начал думать Юрик, но тут заиграла музыка. Это была Летка-Енка, финская народная мелодия.

Показалась колонна идущих на… Точнее, идущих странным манером, сцеплённых между собой путём наложения ладоней на бёдра впереди стоящего товарища, который, впрочем, не столько стоял, а довольно живо вилял задом, при этом дёргая конечностями. Возглавлял колонну Ванька Шевелюрин. Его положение было ответственным, поскольку он заменял собой голову этого странного многоногого существа, пытающегося в такт с музыкой пройти по дороге от домика, где разместилась база УИС, до ближайшего магазинчика, где местные коммерсанты торговали привозным пивом. Ваньке было сложно вдвойне, поскольку руки его были лишены опоры, и ему приходилось буквально хвататься за воздух, не вполне располагая своим телом - ведь сзади его держал, стесняя движения, Васька Визгин.

Много их там было, всех не перечтёшь. И Влад Крюков, слишком часто роняющий слюни, и Майк Горчак, слывущий неудачником, и никогда не улыбающийся Игорь Карпов, и даже такие важные персоны как Игорь Дядюра и Борис Мостовой. Сзади выруливал Алекс Литовченко. Они периодически синхронно переставляли ноги, махали руками и подпрыгивали, шагая то вперёд, то назад. До закрытия магазина оставалось 3 часа.

“Пам, пам, пам-парам-парам… Страно, что у Алекса ноги кривые, - подумал Юрик, - а у Ваньки - почти нет. И говорят же ещё, что они - два сапога пара”.

Трое сидели и принимали звёздный загар, деревня постепенно замолкала, даже гуляние курортников в доме за пару дворов стихло, перейдя в неорганизованный звон бьющейся посуды. Тишина постепенно овладевала селением, и не было никаких причин ей сопротивляться. Только г-н Литовченко, ёрзая на поскрипывающей лавке, все не желал плыть вместе с рекою событий, но предпочитал барахтаться. После некоторого молчания он принялся довольно сумбурно рассказывать на самом деле вполне занимательную историю, которую мы перескажем своими словами.

Некоторое время назад лежал-полёживал г-н Литовченко в больнице. И был там такой интересный доктор, француз, приехавший не то по обмену, не то из собственного интереса проводить эксперименты, которые в Европе не приветствуются (хотя результаты нужны всем). Измученным же пациентам было не до его академических экзерсисов, поскольку мало того, что у каждого своя болячка, но ещё и эти кошмарные опыты! Д-р Оригиналь строил математические модели больничных процессов, всяческие градиентные сводки и тому подобные малопонятные непосвящённым в тонкости математических построений. Больные поначалу пытались выяснить, над чем же, всё-таки, работает доктор, но тот отмахивался, невнятно сообщая, что не следует углубляться в теоретическую проблематику до ознакомления с пропедевтикой. Признаться, мы и сами не до конца понимаем, что же он имел в виду. На практике же всё выглядело вполне безобидно до тех пор, пока доктор Оригиналь не перешёл к исследованию температурных показателей больных. “Только подумайте, какой, э, паразит! - возмущался А. Литовченко, - в каждого тыкал своими термометрами по три раза на день!” - “Ну, что же в этом плохого, - задумчиво сказал Ванька Шевелюрин, - в этом нет ничего необычного, везде так делают” - “Да? Что, везде сортируют больных, гоняя с койки на койку, в зависимости от температуры? И, самое главное, не забывайте, что он был чёртов француз. А у них градусники вставляют, э… перанально. И всё, гад, хотел, чтобы средняя температура в каждой палате не изменялась; когда я пошёл на поправку, он много раз подходил ко мне, качал головой и с сомнением смотрел на свой измерительный прибор, откровенно сожалея о падении его показаний”.

Трое сидели на лавке. Никто не любил слушать г-н Литовченко. Никто его, собственно, и не слушал. Даже Ванька Шевелюрин, и тот больше внимания уделял звёздам, а уж г-н Глушкоу так и вовсе находился среди них.

Г-да Глушкоу и Литовченко сидели на скамейке перед домиком, обдуваемым солёной морской прохладой, так приятной после захода солнца, и смотрели на звёзды. Рядом со скамейкой скапливались пустые банки из-под пива, где-то неподалёку играла весёлая музыка - народ отдыхал. Ночи у моря темны, и только бледная луна, тусклый свет из окон да звуковые маяки веселящихся компаний могли направить путника, запоздавшего к закату и бредущего почти наощупь. Но какое нам до него дело? Вот и двое на лавочке не интересовались ни шорохами в ночи, ни радостными воплями соседей - они смотрели на звёзды и говорили.

- Знаешь, - сказал г-н Литовченко Юрику, - иногда мне кажется, что мы не одиноки во вселенной. Я представляю, что всё изобилие звёзд, которые наблюдает наша доверчивая техника, это на самом деле есть непростое отражение нашего солнца в сложной структуре пространства. А значит, там есть и планеты, которых не перечесть, и море, и мы. Когда же я думаю, что таких, как я - неисчислимое количество, я пытаюсь придумать, как же нас всех зовут. Я начинаю вспоминать всех этих Литурченко, Лирогченко, Лимигченко, и тогда обычно я засыпаю.

Г-н Глушкоу молчал. Никто не любит слушать г-на Литовченко. Но, в сущности, какое нам до него дело? До всех этих Литовченко, Лирогченко и т.д.? Приносили бы пиво, а на болтовню можно просто не обращать внимания.

Г-н Глушкоу отдыхал за городом. Лето выдалось жарким, но в тени деревьев сохранялась предрассветная прохлада, и Юрик проводил утро за завтраком, деля свежее молоко и краюху белого хлеба с парой назойливых мух. Впрочем, спутники человечества, с доисторических времён раздражавшие род людской, мало задевали дачника, поскольку внимание его было поглощено просмотром книг, частично сложенных стопкой на краю деревянного стола, наскоро сбитого из неровных досок, а частью разбросанных по столу, по лавке, и даже по траве. “Что за гадость?” - думал Юрик, листая очередной талмуд, - “Надо же, как противно!” - Он захлопнул книгу и бросил ею под яблоню, в компанию с утра нападавших плодов. Потом подумал и громко сказал: - Негодяй!.. Подлец!..

В ответ на его действия невдалеке зашумел виноградник, и оттуда показался г-н Литовченко, с недоумённым беспокойством сочувственно глядя на г-на Глушкоу: - Что случилось, Юрик? Что-нибудь не так? - Тот же бледнел в лице и морщился. - Представляешь, - говорил он, - на днях бродил тут по посёлку один миссионер, из новых. Вышиванка, длинные усы, шляпа из отечественной соломы. Ну и всучил мне пачку литературы. Я-то думал какие-нибудь приключения, как в Ветхом Завете или в Упанишадах, но это… такая гадость…

Юрик взял очередную книгу из стопки. Это были сборник статей М. Грушевского под редакцией М. Поплавского. - Ну что за дрянь! - крикнул г-н Глушкоу и зашвырнул книгу ещё дальше, под самую будку с буковкой “М”. Он встал из-за стола, прошёлся, бормоча под нос слова, некоторые из которых мы вряд ли бы смогли процитировать при дамах, и затем, как будто неожиданная мысль посетила его замороченную голову, сказал: - О! Снесём-ка мы эти книги в кабинку для раздумий. Все ж польза будет!

Г-н Литовченко вытер липкие руки об футболку и охотно принялся помогать Юрику. Позади пошатывающейся кабинки, за забором, через пару улиц, мерно плескалось море.

Г-н Глушкоу сидел за столиком, задумчиво пил пиво “Гёссер” и закусывал квашенной капустой - уж очень ему захотелось отведать сей специфический продукт. Капуста была сочной, да такой, что любое неосторожное движение вилки, восклоняющейся над миской, могло бы повлечь за собой досадное пролитие водицы на скатерть, чего совсем не хотелось. Впрочем, г-н Глушкоу изменился. С видом светского льва он небрежно и вместе с тем аккуратнейшим образом направлял капустную стружку в рот, благородно изогнутый в довольной улыбке, пиво искрилось янтарным светом, а на лбу у одинокого гурмана чуть разгладилась морщинка, которой раньше у него мы не замечали. Месяцы прошли в раздумьях, в поисках себя. Юрик стал другим человеком.

Что же послужило топу причиной? О, сущие пустяки. Как-то в присутствии уважаемых персон юный член тайного общества неосторожно пошутил. Всё бы ничего, никто не рассердился, и даже строгий дядюшка Ау всего лишь состроил брезгливую мину, однако на следующий день, вызванный ни свет ни заря, г-н Глушкоу, красный, как “Ягуар” г-на Сидорского, слушал и молчал, и глаза его упрямо рассматривали носки своих нечищеных ботинок, а г-н Ворсюк читал мораль: - Что же ты, братец, меня позоришь? Как же можно так себя вести? В вашем положении, мон ами, вы должны выбросить из своей головы всякий вздор, забыть обо всяческих глупостях, которые вам кажутся забавными, и вообще, учиться, учиться молчать. И вообще, выражать свои мысли только в том случае, если действительно того заслуживают, без скидок на ваше невежество. Берите пример с меня.

Долго ещё мудрый наставник ходил взад-вперёд мимо провинившегося ученика, и если бы не естественный ограничитель стыда, встроенный в каждого человека, бедный Юрик бы уже давно задымился, загорелся и испепелился. А так он просто дал себе честное-пречестное слово никогда - никогда не говорить глупостей, напоследок подумав о добром учителе пару неприличных слов.

С тех пор прошла не одна неделя, и г-н Глушкоу преобразился. Он стал молчалив и угрюм, но - удивительное дело - черты его лица приняли строгий, благородный характер, а осанка напоминала лучшие времена белой гвардии.

Г-н Глушкоу размышлял о… впрочем, тут нить его мысли оборвалась, поскольку в дверях уютного кафе появился приятель по прошлой жизни Ванька Шевелюрин. В руках пришельца были подозрительно позвякивающие холщовые сумки, а на лице сияла застенчивая хищная улыбка. Шевелюрин заметил г-на Глушкоу и, спрямляя путь за счёт стульев, со скрежетом раздвигающихся на скользком полу, двинулся к старинному знакомцу. Подойдя, он плюхнулся рядом, и заговорил: - Привет!.. Как жизнь? Чего молчишь?.. Приятного аппетита!.. Это… я, знаешь, тут кое-что придумал. Выгодное дело. А? - Г-н Глушкоу, верный своему обету не сотрясать воздух попусту, молчал. Ванька пожал плечами и продолжил изложение своего проекта: - Знаешь, мы тут с ребятами заспорили, ну, не важно, о чём. Так я проиграл два ящика хорошего пива. А денег, видишь ли, нет, потому что их я проиграл ещё раньше. Так это, вот что я придумал. Тебе всё равно, а мне выгода - ты мне бутылку дашь, а я в неё светлой “Оболони” налью. Авось, после нескольких бутылок настоящего пива разницы эти алкоголики уже не заметят. Ну, как, идёт? - Г-н Глушкоу молча вылил остатки пива в бокал и передал бутылку приятелю. Тот, довольный собой, тут же вскочил и в стремительном поиске завертел головой.

Но не тут-то было. От стены отделилось человеческое существо драного вида и, подбежав к обладателю раритетной бутыли, ухватилось за означенный предмет и злобно завопило: - Это моя территория! Отдай, отдай!

Г-н Глушкоу поморщился, промочил уголки рта салфеткой и вышел прочь. “Какой кошмар, - подумал он, - бедный Ванька. - Юрик внезапно кое-что вспомнил: - А ведь его обязательно побьют, как в тот раз. Когда мы организовали кооператив по избавлению от фрикативного “Г”.

Перед г-ном Глушкоу на мгновение пронеслись удивлённые лица дамочек, вознамерившихся сменять безупречное полтавское произношение на современный московский говор, забавное ноу-хау одного логопеда-шутника, порекомендовавшего двум оболтусам для этого верное средство - оральный дефрикатор Стулкова, который всегда под рукой, густо покраснел - и зашагал быстрее.

Читатели волнуются: а что же дальше? как дела у полюбившихся героев? В этой ситуации припоминается ещё одна правдивая история.

- Главное, постарайтесь как можно точнее подбирать слова; взгляд же должен сочетать в себе и уверенность, и смирение, а осанка да будет стройна при чуть склонённой голове. Можно говорить о чём угодно, однако в каждой фразе должен быть смысл, поднимающий беседу о произвольном предмете до философского уровня. Ни в коем случае не заговаривайте первым. - Г-н Стесин поучал г-на Глушкоу, пока они дожидались аудиенции. - Да, снимите же ваш передник, в самом деле. Отряхнитесь.

Тягостные минуты бездействия скрашивались наставлениями; г-н Глушко лихорадочно пытался запомнить каждое слово; от волнения у него слегка подкашивались ноги. Наконец их пригласили пройти, и пред глазами неофита и его поручителя предстал сам дядюшка Ау.

Г-н Стесин медленно шагнул вперёд, и его примеру последовал г-н Глушко. В голове неофита вертелись обрывки добрых советов и поучений, и даже несколько предложений давно заготовленной в пылу бессонных ночей торжественной речи, которую он всё никак не мог изгнать из своей памяти. Но дядюшка Ау, благодушно улыбающийся в разглядывании потрёпанной распечатки, едва подняв глаза, вдруг переменился в лице, опечалился и произнёс: - Андрей, у вашего спутника пустые глаза. Уберите его прочь.

Посетителям ничего не оставалось, кроме как ретироваться задом.

- Это потому, - говорил г-н Стесин, - что вы ещё не достигли должного уровня просветления. Надо больше работать над собой. Надевайте передник.

- О, так вы изучаете альтеристику, мой друк?
- Мы наблюдаем королевщину, а Вы все подменяете да подменяете понятия…

Приблизительно то же самое мне пытался говорить и г-н Спесин (секундант г-на Ворсюка). - Так мол и так, - распространялся он, - а отчего это вы, любезнейший, так не любите рыцарей нашего ордена? Ведь идеи, на которых строится спильнота, столь же широки, как мои шаровары. - Он на мгновение опустил взгляд. Ветер обдувал его широкие штаны, и они красным полотнищем трепетали позади, а ноги от этого более всего напоминали тонкие ножки цапли, а лучше сказать - фламинго на закате. Я, чуть поморщившись, ответил: - Дело в том, что многое, знаете ли, отражается в малом. Вот посмотрите на вашу символику, - я указал на грудь визави, - она ведь не слишком отличается от свастики. А свастика, к сожалению, не только арийский символ мудрости, к ней навечно пристёгнут другой, одновременно зловещий и жалкий, отвратительный смысл. - Г-н Спесин хотел что-то возразить, но в этот самый момент один из дуэлянтов издал пронзительный визг.

А что может быть похуже совместного распития спиртных напитков? Только совместное нераспитие.

Дружище, поражаюсь вашей нордической изобретательности. Более потрясающей картины я не видел с тех пор, как г-н Павленко перестал бравировать своим килтом.

Это когда вендороренегаты тыкали в него пальцем и кричали: “Распни! Распни!”?

Это когда Жорж г-ну Ворсюку попортил шпагой личико, публика зааплодировала, Жорж поднял руки в приветствии, и в самый ответственный момент подул резкий ветер, килт распустился, растрепался, слетел и улетел, обнажив герою колени. А ведь на примерах героев учится молодёжь.

Покуда живы нодесы вокруг,
Мы будем их воспитывать, мой друк.

Ага. Хилый закос под Мерилин Монро - удался.

Как можно сравнивать? У Мерилин был по преимуществу розовый наряд, а у Жоржа - в коричневую клетку. Кроме того, вы можете себе представить величину его бороды, которую он не брил пять лет? (Почему так долго - да потому, что Жорж был связан обетом не брить бороды до тех пор, пока не отомстит негодяю за все его прегрешения перед богом и родом людским).

По некоторым весьма серьезным причинам, я бы просил не упоминать здесь ее имя всуе. Жоржу это было бы неприятно (если ему попался бы на глаза весь этот ваш досужий трёп).

А причины действительно серьёзны. Знали бы вы, как Жорж управляется с холодным оружием, в особенности с мечём и шпагой…