Беседы с Жоржем

Неожиданная. Стремительная. Обжигающая, сияющая, нежная. Не оглядываясь на осколки прошлых дней, отбросив не успевающий за событиями календарь, с утра на город обрушилась зима.

Было безветренно. Небо, опадающее на землю в виде снежинок, то мелких, неотличимых от бисера, то громадных, напоминающих стаю майских жуков, казалось, наконец обрело то единство с ландшафтом, в котором лишь возможны и покой, и сны, и нега.

Кованая решётка, изгибаясь воронёными прутьями, отделяла белый свет от окна, за которым укрылись любители полистать журнал за чашечкой кофе, поговорить тет-а-тет (ибо нет более уединённого места, чем среди себе подобных), согреть ладони. Струилась музыка. Время застыло. Чугуниевый кусал круассан.

- Кстати, коллега, - обратился я к сидевшему тут же г-ну Павленко, устав глядеть то на внезапного любителя круассанов, читавшего компактный томик Пушкина, то в окно, - по поводу додекаэдра. Платон настолько им увлёкся, настолько уверился в этой quinta essentia*, что вслед за Пифагором, представлявшим вселенную в виде додекаэдра, наделял этой формой и землю. Но поглядите на снежную круговерть. Любая снежинка состоит из шести расходящихся лучей, причём каждый из них может разделяться только на всё те же шесть более мелких лучей, и так до бесконечности. Никто никогда не видел других снежинок. Есть основания полагать, что эта фигура носит не менее идеальный характер. Похоже, именно здесь и скрыта sexta essentia.

- Это очень важно, - вежливо сказал Жорж. Мой зонт после недавнего противостояния стихии отдыхал в углу, а пальто коллеги взмокло от растаявшего снега, так что предметно рассмотреть фрактальную структуру снежинки можно было лишь выйдя наружу, чего делать отнюдь не хотелось. Чугуниевый, дитя прогресса, интересовался данным вопросом ещё меньше, чем количеством посетителей заведения.

- Самое интересное, что в центрах узлов лучей снежинки вполне можно поместить додекаэдры вселенных. Прекрасный универсум получится. - Я улыбнулся и пригубил кофе по-венски. - В особенности если посмотреть на это дело сквозь решётку нашего окна.

Собственно, решётка и была единственным наблюдаемым объектом из полуподвального кафе - остальной мир скрылся в ниспадающем снегу.

- Здесь я с вами соглашусь, - заметил г-н Павленко. В отличие от меня, он сегодня больше внимания уделял сперва купатам, затем чохохбили с гарниром из тушёной капусты.

Двери в нашу вселенную открылись, и, топая ногами и отряхивая шубу, вошла девушка - а, так это же наша знакомая. Я помахал ей рукой, а Чугуниевый, на миг отвлёкшись от своего занятия, внезапно покраснел и уткнулся носом в книгу. Дама была не одна, и вновь прибывшие проследовали за отдельный столик. Мы с Жоржем переглянулись, причём в глазах каждого искрилась ирония. И состоялся следующий молчаливый диалог.

Я: “Да уж, коллега, это было нечто”. Откидываюсь на спинку стула.

Жорж: “Смех смехом, но, в конце концов, Чугуниевому это пошло на пользу!”. Барабанит пальцами по столу.

Чугуниевый: “Procul este, profani”.** Сосредоточенно листает Пушкина.

А дело было так. Г-н Павленко исследовал чувство симпатии. Конечно же, невозможно все опыты ставить на себе, да он к этому и не стремился. Идея эксперимента заключалась в развитии симпатической связи между подопытным (на месте которого оказался Чугуниевый) и каким-нибудь предметом, с тем, чтобы в дальнейшем оценить характер и меру проявления этой самой связи при сближении либо отдалении объектов, попадания в зону видимости, слышимости, обоняния, осязания, возможно вкуса, изменении свойств предмета и так далее. Ничего экстраординарного как будто бы не ожидалось, до тех пор, пока не пришло время выбрать объект воздействия.

Поскольку известно, что наибольшим пристрастием человеческих существ является чревоугодие, то Жорж логично предположил, что и в этом опыте следует использовать гастрономический подход (о влиянии пищи на научные изыскания не рассуждал разве только ленивый). Начиная, что называется, ab ovo***, взяли яичницу обыкновенную, без приправ, и принялись скармливать подопытному в качестве единственного и обязательного блюда, чтобы, таким образом воспитав в нём зависимость, симпатию к этому блюду, впоследствии проводить намеченные измерения. Однако, - что за превратности природы! - чем дальше продвигалось дело, тем питомец становился всё более угрюмым, раздражённым и даже временами несдержанным, проявляя агрессию в форме отказа от чтения журналов и книг, а однажды вовсе швырнул тарелку с дымящимся шедевром кулинарного искусства на пол и объявил голодовку.

Жорж, будучи упорным, но гибким исследователем, вынужден был прийти к неутешительной сентенции: чтобы воспитать в подопытном симпатическое пристрастие к некоторому блюду, следует этим блюдом отнюдь не пичкать, но, напротив, исключить оное из рациона. Притом, возникал парадокс: не зная о существовании продукта, Чугуниевый не мог воспылать к нему чувством, потребляя же его в больших количествах, не испытывал ничего кроме отвращения. Вклиниваться же в работу мозга напрямую означало отойти от сути эксперимента. Оставалось дразнить да искушать - однако это было уже не наукой, а искусством. Жорж подключил к опыту меня.

Я, вволю повеселившись, с интересом принялся за дело, вместе с тем предложив г-ну Павленко отказаться от экзекуций вообще, но воздействовать на несчастного методом частного интереса, поручив последнему для отвлечения внимания какую-нибудь несложную и однообразную, рутинную работу и проводя досуг в дружеских (и ключевых для обработки) беседах.

В большом доме всегда хватает занятий, и Чугуниевому поручили разбирать корреспонденцию с обязанностью отвечать на несущественные письма. Задача была непростой, учитывая многолетние почтовые завалы, на которые сам хозяин дома давно махнул рукой.

Задушевные беседы не давали результата. Я с огорчением констатировал, что вечеров мне понадобится гораздо больше. Очевидно, Чугуниевый видел во мне Жоржа как человека с шипящей сковородкой, да простят меня повара хороших ресторанов.

Решив подойти с другого конца, через некоторое время я подключился к разбору почты в качестве консультанта. Каково же было моё удивление, когда решение задачи обнаружилось само собой: Чугуниевый завёл переписку с некой Туттой, которая, будучи и знаемой, и недоступной для него, вдруг стала предметом вожделения. Её ответы были вполне сдержаны и ироничны, однако наш подопечный этого не замечал. Его послания, эти порождения вороха романтической литературы из дальнего угла библиотеки Жоржа, вкупе с недавно перенесённой гастрономической травмой поднимались к высотам поэтической мысли, облачали Тутту в платье из лепестков незабудок, называли её весенним облачком пустыни, звездой путеводной. Помещали самого страдальца то в угрюмый замок, то в безлюдье, то, возвышая до уровня предмета обожания - любопытный психологический момент - в небо, добавляя ещё одно облачко к первому. В этом письме далее следовали не вполне передаваемые подробности из жизни двух любящих облачков.

Что же, мы с г-ном Павленко - о, этот его талант вести переговоры! - условились встретиться с этой самой Туттой, нашей внезапной спасительницей. Она оказалась милой дамой, с устроенной жизнью, и, поддавшись уговорам Жоржа, согласилась пожертвовать несколькими часами своего безусловно драгоценного времени ради прогресса человечества. Люди посреди житейских перипетий иногда, если это занимает не слишком много времени и средств, делают широкие жесты, в особенности если их при этом хвалят. Идеей войти в историю науки - всё Жорж, сама непосредственность - дама попросту загорелась. Странность эксперимента, конечно же, только добавила жара огню.

Мы направлялись к скромному заведению неподалёку от места обитания Тутты, причём Чугуниевый был поставлен в известность, куда он едет. Надо отметить, приборы тут же начали фиксировать рассеянную безадресную симпатию - это и неудивительно, ведь объект до последнего момента был для подопытного идеальным. Чугуниевый ёрзал на своём сидении, помимо воли пытался избавиться от встроенных под кожу датчиков. Кажется, проезжая под мостом, в полумраке, я заметил, что глаза его в полутьме слегка светились двумя фиолетовыми точками.

Однако жизнь поломала все наши ожидания. Чугуниевый не признал в Тутте реальной свою воображаемую обожаемую. Поначалу они попытались поговорить о тучках, но тема быстро себя исчерпала. Возможно, часть вины лежит на нашем с Жоржем неявном присутствии, однако наука есть наука - ведь события, которые происходят без наблюдателя, в определённом смысле не существуют. Тутта героически хотела нравиться. Её глаза горели, и не слабым светом, а добротным искусственным сиянием косметологически безупречного лица. Чугуниевый таял на глазах. Его речь замедлялась, взор потупился, и, похоже, единственное, что их объединяло, это методический хруст тонкой корочки пирожных, которыми мы снабдили парочку, наряду с шампанским и прочими атрибутами подобных встреч.

Разочарованные, мы отблагодарили Тутту, причём Жорж всё убеждал её в важности отрицательного результата. Хотя, насколько я разбираюсь в физиогномике, вежливое молчание Тутты выдавало и жуткий стыд, и желание стереть из памяти и эту неудачу, и всю нашу компанию.

А наш подопечный на несколько дней ушёл в книги.

За чёрной решёткой что-то происходило - это снег, согревшись об асфальт, всё же принялся таять, а воздух - проясняться.

Я отвёл взгляд от Жоржа и, не глядя на Чугуниевого, произнёс вертевшуюся на языке остроту:

- Коллега, а знаете ли вы, с чего начинался обычно римский обед времён империи?

Жорж машинально ответил:

- Это так просто. Конечно, в начале было яйцо.

Чугуниевый не вытерпел и вскочил с места, взбежал по лестнице и покинул помещение. Что-то стал он не в меру возбудим. Потихоньку мы собрались и вышли на улицу. Мимоходом я заглянул в подобранный томик Пушкина - тот был открыт на развороте со стихотворением “Поэт и толпа”.

Маленькие вселенные, скрывавшиеся так недавно в снежинках, эти бесчисленные миры исчезали в водосточных канавах вместе с поторопившейся зимой. Осень с насмешкой изгоняла поторопившуюся с визитом очаровательную гостью, вновь овладевая городом, протягивая лучи своего тела во все стороны.

Ранимая натура куда-то подевалась, а меня вдруг озарила дивная догадка:

- Жорж, мне кажется, наш опыт с Чугуниевым и Туттой был удачным! Ведь она появилась в кафе именно после того, как тот принялся жевать те же сладости, что и в момент их единственной встречи!

Г-н Павленко покачал головой.

- Да, вы правы. Эксперимент завершился. - Внезапный ветер играл его шевелюрой. Город обретал очертания. - Видите ли, коллега… Я долго искал, что же делает человека человеком. Разум? Да, но не до конца. Разум - непременное, но не достаточное условие. Не хватает малости, какой-нибудь капли гранатового сока, чтобы те же купаты не потеряли своего доброго имени. Я всё ещё задаюсь вопросом: неужели это любовь? Не есть ли это шестое чувство, отличающее человека от обезьяны?

- Не совсем, - сказал я, - не просто любовь. И не столько любовь. Не разделённая, отвергнутая, несчастная, чувство к несуществующему, не имеющему опоры. Умершая надежда. Обманутая мечта.

Жорж щёлкнул пальцами, протянул руку, подобно Пушкину, читающему “Полтаву”, и произнёс:

- Нас определяет противоречие!

—–
* Пятая сущность (лат.), квинтэссенция. Додекаэдр представляет собой многогранник, ограниченный пятиугольниками
** Отойдите, непосвящённые (лат.)
*** От яйца (лат.)

Далеко, за рекой Горынью, ночи огромны и непроглядны. Даже тысячи далёких солнц, сияющих в пустоте, почти не освещают дорогу, лишь блестя в глазах путника. Где-то рядом сверчок, заполняя собой тишину, наигрывает однотонную мелодию о вересковых полях, окружённых линией густого леса, о болотах, поросших жёсткой травой, о запахе осеннего ветра. Иди, пешеход, смотри на звёзды, слушай ночь.

Но здесь, в городе фонарей, киосков и витрин, дымка электрического света, растянувшись вдоль дороги, затмевает ночное небо. Я шагал по тротуару, оставив за спиной и закатившееся солнце, и долгий, насыщенный разговор, сопровождавшийся терпким зелёным чаем. Прохладный воздух помогал мне привести мысли в порядок; я шёл и не торопился ловить такси.

Слова беседы вертелись в моей голове, часто противореча одно другому. Постепенно складывалась целостная картина, и лишние тезисы, как я вдруг представил, попросту опадали на холодный асфальт, дополняя мои следы. Образ кружащихся и падающих подобно листьям отдуманных мыслей меня заинтриговал, и я даже неосознанно оглянулся, чтобы посмотреть, как бы это могло выглядеть.

За мною с трудом поспевал щенок безымянной породы, лишённый не только клички, корма и крова, но и средоточия собственного мира, заключаемого слабым существом за пределами себя - для него не было anima mundi*, не было хозяина.

“Мы приучили собак доверять нам. Они нуждаются в совсем немногом - в мимолётном взгляде, добром слове, капле внимания. Ошибаются те, кто полагает, будто собаке нужна лишь еда. Ей нужна опора”.

“Бедняга, - думал я, - тяжело одному. И жалко, и помочь нечем. Делай самостоятельные шаги, раздвигай свой космос вздёрнутым носом - и, возможно, точка отсчёта окажется в тебе самом”.

Я подмигнул щенку, и тот, ускорив бег, тихо завилял хвостом, оказавшись в достойном молчании прекрасным попутчиком.

“Коллега Павленко, затрагивая тему управления, не счёл её сложной”.

Некоторое время я двигался не размышляя, мысленно возвратившись на пару часов назад, в дом Жоржа.

Он возбуждённо ходил передо мной, обрушивая на неподготовленную (и, возможно, потому - восприимчивую) голову массив информации, взаимосвязь которой порою разрывалась под напором новых сведений. Его прогулочные сапоги заставляли скрипеть половицы, рассохшиеся из-за пристрастия хозяина к наблюдению за живым огнём камина. Впрочем, языки пламени в этот вечер нисколько не занимали моего визави, и даже аромат чая мне приходилось ценить почти в одиночку. Жорж, едва вдохнув благородные пары, тут же вскакивал, и часто, не находя нужного слова, переходил на латынь. Его плащ, так и не снятый после прогулки, своими полами грозил то опрокинуть стоявшую невдалеке амфору, то зацепиться за огонь. В последнем случае, как я отмечал, иногда глядя на нас со стороны, мне пришлось бы поливать коллегу чаем, что вряд ли бы остудило его пыл.

- Именно рекуррентные соотношения! - восклицал г-н Павленко, - не стоит бояться того, что post hoc egro antem hoc**, этого парадокса линейной логики. Ведь в данном случае мы рассматриваем не цепочку событий, но систему как единое целое.

- Но если не вклиниваться в процесс принятия решения, то как же им управлять? - вероятно, мои вопросы казались наивными.

- Коллега, не уводите разговор в сторону. Итак…

Я снова обрёл своё шагающее тело, и ночь, не в силах одолеть самодостаточный город звёздным величием, принялась воздействовать на него холодом. Ступни моих ног почувствовали прикосновения не то льда, не то мёрзлого железа.

“Чтобы система легко приспосабливалась к изменяющейся среде, она должна быть либо самоорганизующейся, либо иметь эффективный выход во внешний контур управления, - подумал я и принялся голосовать, пытаясь остановить проезжающие автомобили. - Однако, с одной стороны, чрезмерная централизация приводит к потере гибкости системы. С другой стороны, избыточная автономность не позволяет системой руководить при помощи директив - вместо контура управления возникает механизм настройки… Ну а поскольку налицо противоречивая ситуация, то решение следует искать соответствующими методами”.

Свет фонарей в стремительно стынущем воздухе прояснялся, очертания теней становились резкими. Иногда меня настигал чёрный двойник моего попутчика, вытянутый как ноги фламинго. В эти мгновения казалось, что мой силуэт уходит в бесконечность. Я обратил внимание, что со стороны загорода движение совсем потеряло темп, остывая вместе с пространством.

“Известен целый букет приёмов решения противоречивых задач, - озябнув, рассуждал я, - но сегодня мне хочется применить мозговой штурм”. Идея была несуразной. Дело в том, что для такого метода необходимо некоторое количество мозгов, по крайней мере большее одного. Но, поскольку щенка (я с сомнением глянул на него) в расчёт брать не приходилось, было не вполне ясно, как же я применю этот любопытный метод выхода из тупика, при котором каждый из участников высказывает любые, пусть даже самые абсурдные идеи, причём (как это делают на флоте) по старшинству.

Из странного затруднения меня вывел остановившийся автомобиль. Перебросившись парой слов с толстячком за рулём, я принялся садиться в машину. “Вот, - решил я, - кто войдёт в состав команды на правах младшего”. Между тем, к отворённой двери подбежал щенок, и вдруг принялся неистово лаять, глядя мимо меня.

- Фу! - инстинктивно скомандовал я, а водителю вполоборота пояснил: - Это чужой, увязался.

Тот нажал на газ, я со вздохом захлопнул дверь, с сожалением бросив последний взгляд на своего недавнего компаньона.

- Терпеть не могу собак, - пояснил человек за рулём. Я промолчал. Похоже, у них это взаимно.

Чуть попривыкнув к полутьме, я пригляделся к антуражу салона автомобиля и сделал вывод, что водитель подобрал меня вовсе не из желания слегка заработать. Более того, некоторая вычурность наводила на мысль, что владелец машины - попросту парвеню. Вполне возможно, решающим фактором такой оценки послужило молчащее радио, что в моих глазах тогда показалось попыткой скрыть от самого себя безоговорочное к нему пристрастие. Делаем скидку на мою усталость. Я говорил:

- Знаете, японцы разработали интеллектуальный автомобиль, который уже сегодня может самостоятельно ездить по дорогам без помощи водителя, я недавно вычитал.

- Да, что-то такое я слыхал, - ответил обладатель бороды.

- Так вот, - продолжил я, обрадованный его вялым интересом, - пока эти модели ездят практически как трамваи по рельсам - будучи отвязаны от коммуникаций, спутникового наведения либо подобных средств, они оказываются беспомощны, не могут… хм… и шагу ступить.

- Ха-ха, - спокойно заметил водитель. Мы неслись по проспекту, совершенно не обращая внимания на нелепое ограничение скорости.

- Есть и другие технологии, вы же знаете, что автомобилестроение - передовая отрасль капиталистической индустрии. В частности, некая фирма предлагает оснастить примитивным сознанием (да-да!) основные узлы и механизмы машины. Самая любопытная проблема возникла, когда конструкторы принялись решать, какую же свободу воли предоставить этим агрегатам, ведь возьмёшь всё на себя - так мы сегодня имеем эту ситуацию с множеством смертей по вине человека; дашь волю технике - ещё не известно, куда она тебя в один прекрасный момент завезёт.

Толстяк пожевал бороду, и, улыбаясь, сообщил:

- Знаете, я имею некоторое отношение к управлению. Ну да, ведь я же за рулём. Так вот, предлагаю готовое решение: для начала следует определиться, нужно ли автомобилем вообще управлять.

- Казалось бы, странный вопрос.

- Вовсе нет. Я поясню. Машиной управлять не нужно. Когда она стоит в гараже, пусть эта ваша электроника оживает, ремонтируется, я не возражаю. Вместе с тем, автомобилем руководить необходимо, когда хочешь куда-нибудь поехать. Никакой японский мозг не преодолеет наши дороги за пределами автотрасс.

Я был потрясён проницательностью собеседника. Как так, не зная ни предмета, ни метода… Я даже не удержался и высказал ценную для себя мысль:

- Знаете, есть ещё мнение, что управлять автомобилями будущего вовсе нет никакой необходимости: если сделать их автономными, не обременёнными центральной координацией движения, они войдут в структуру города просто как те же голуби, коты или собаки, как когда-то - лошади. Только за последними приходилось следить…

Мы подъехали к пункту назначения. Я расплатился крупной купюрой, и, ожидая сдачи, благодарил бородача за содержательный диалог, как вдруг у него зазвенел телефон. Он пытался скомкать разговор, но, очевидно, его собеседник не проникся чужими сложностями, и говорил без стеснения. На этом же конце воображаемого провода человек вынужден был отвечать односложными “да” и “нет”, пока не отсчитал сдачу. Выходя, я обернулся, чтобы сказать последнее “прощай”, и внезапно со всей возможной чёткостью мой извозчик произнёс: “Уис!” - и чуть погодя завершил разговор, тронул машину с места и исчез в ночи.

Я стоял, не понимая, что происходит. Это странное слово, уже слышанное однажды при весьма сложных обстоятельствах, заставило меня вспомнить недавние слова г-на Павленко:

- Эти создания живут собственной жизнью, контроль совершенно утерян. Они мало чем отличаются от людей. Поймите, я пичкал их знаниями едва ли не больше чем себя. Технически-то и вовсе подобны человеку, только вот несколько смещён их центр мира, если можно так выразиться. Их немало, и рассеяны они по земле, будто звёзды по небу.

Я вздрогнул, собрался с духом и подумал: “А ещё на них лают собаки”.

—–
* Душа мира (лат.)
** Происходящее позднее служит причиной произошедшему прежде (лат.)

Жёлтые листья, яркие среди бледного дня, едва колыхались на чёрных ветвях каштанов. В стороне, за пределом аллеи, едва слышался монотонный гул автострады - этот звук насыщался движением проносящихся автомобилей, пронзающих осеннее пространство влаги, туманов и дождей.

Низкое небо, провисающее под тяжестью остывающих туч, впереди, в сотне размеренных шагов, соприкасалось с верхушками деревьев, тем самым создавая впечатление, будто огромные ветки тянутся ввысь без конца, и лишь серая мгла скрадывает их величие.

Оставив за спиной западный ход, мы с Жоржем удалялись от его дома, сминая ногами пожухлую листву, уже не шелестящую, но сыростью постепенно превращаемую в землю. Шли и говорили.

- Ваши доводы, коллега, весьма и весьма резонны. Более того, я имею основания полагать, и тем приятно удивлён, что миг вдохновения, побудивший в вас исходную догадку, лежащую в основе рассуждения, был отмечен… мнэ… - Жорж запнулся, сопровождая вместе со мной взглядом украдкой бегущую белку, пересекающую аллею. Его мысль, безусловно, опережала возможности культурной речи - и в моменты сосредоточения не стремилась вернуться к начатой фразе.

Я припомнил, что впервые подумал о том, как бы выглядела жизнь без цифр, когда отмечали очередной юбилей кого-то из дорогих и любимых, лица которых всегда с тобой. Мы ими окружены, и мир без чисел был бы иным. Возможно, сказал тогда я себе, не проникни число в основу культуры на заре человеческой цивилизации, мы бы развили и принципиально другие технологии, и совершенно отличный социум.

- Говоря вообще, - мой голос гармонически дополнял мерные звуки шагов, - удивляет не столько наличие цифр у самых разных народов, сколько отсутствие их в природе. Если бы египтяне не изобрели способ упрощать, низводить окружающий мир до дискретных явлений…

- Коллега, не забывайте, - механически проговорил Жорж, - ещё Леопольд Кронекер* утверждал, что натуральные числа придумал господь бог, а все остальное дело рук человеческих.

- … то из нашей эпистемы попросту бы исчезли все идеи, так или иначе увязанные с цифрами. В сущности, меня взволновало то прискорбное обстоятельство, что наука никак не в силах не только уяснить себе принцип работы человеческого мозга, но и тем более создать нечто подобное in vitro.

Жорж достал из внутреннего кармана портсигар, поднял его вмиг запотевшую крышку, холодно мелькнувшую желтизной благородного металла, извлёк сигарету. Белка, махнув на прощанье рыжим хвостом, скрылась среди ветвей, уходящих в небо.

Меня в целом занимала проблема конструирования интеллектов, и теперь казалось понятным, почему никто не может ничего добиться. В самом деле, поскольку мозг есть сложный продукт эволюции, построенный на преобразовании аналогий, постольку повторить его искусственным способом науки, основанной на дискретном исчислении, нельзя. То есть, не наших частных способностей не хватает, но просто в систему нашего сознательного (внешнего) мышления когда-то давно была заложена очень удобная модель понятий, которая, увы, не даёт возможности понять и воспроизвести внутренний, естественный, механизм самого мышления.

Когда я сегодня поделился с Жоржем этими соображениями, он поднялся от доски, над которой мы провели несколько часов за игрой в го, обронил горсть камней и, помедлив некоторое время, предложил продолжить беседу на свежем воздухе.

Мы говорили и шли, причём г-н Павленко предпочитал прогуливаться в определённом направлении, придерживаясь, как я мысленно иронизировал, своей загадочной пуан-де-вю.**

Оставив каштановую аллею, мы зашагали по неширокой тропинке среди смешанных деревьев, окружающих нас и прежней желтизной, и коричневыми тонами с прозеленью, и голыми ветками, наконец освобождёнными от тягот активного бытия и устремившимися в неизвестность. Бордовые ягоды барбариса, избавляясь от излишней плоти, истончались, сжимались и опадали.

Жорж задумчиво произнёс:

- Очень интересно излагаете, коллега. Сложность, конечно же, не в том, что наш математический аппарат не в состоянии оперировать непрерывными величинами, это не так. Затруднение, как вы верно подчеркнули, заключается в том, что к непрерывности мы приходим через дискретность - своего рода наследие tempora primitivus, ранних времён человека, когда он пытался отделить себя от мира, а мир от себя. Вы тонко отмечаете, вслед за Освальдом,*** что финикийцы не знали чисел, однако все они умерли. Полагаю, вы на верном пути в поиске ключа к пониманию разума. Остаётся самая малость - избавиться от цифр.

Я подивился эрудиции г-на Павленко именно в этом вопросе, которым сам занялся столь недавно. Впрочем, широту его мысли можно было легко оценить хотя бы по великолепной библиотеке, в которой можно было заблудиться телом, но не мыслью. Однажды, уединившись среди книг, я, подобно нынешней прогулке, бродил по аллеям высоких стеллажей, источающих бумажную пыль, касался и дорогих сердцу корешков, и незнаемых книг, у которых останавливался, листал, силясь не столько утолить любопытство новым знанием, сколько составить представление об этом знании. Я потерял счёт минутам и часам, путешествуя среди многих индий, погружался на дно океана и осматривал созвездия со стороны, - пока вдруг не столкнулся лицом к лицу с весьма странным человеком, которого никогда ранее не видел. Человек, одетый во всё чёрное, сидел за массивным столом и разбирал пергаменты, причём подручным инструментом ему служила современная цифровая техника, что меня, уж не знаю почему, поразило более всего. На мои вежливые покашливания и робкие попытки приветствия он не реагировал никоим образом. Тягостную тишину разбавлял лишь едва слышный гул низкочастотной лампы дневного света, из-за которой нижняя часть лица незнакомца, будучи представлена в ярком освещении, казалась чрезмерно жёлтой. Мне пришлось ретироваться в замешательстве. Покидал библиотеку я будучи совершенно разбитым, едва найдя выход, так и не попытавшись получить у её хозяина разъяснений повстречавшейся странности.

Тропинка, почти скрытая листвой, постепенно вовсе перестала наблюдаться. Постепенно высокие деревья уступили место можжевельнику, едва ли замечающему происходящие перемены в природе. Мы пробирались меж кустов, когда-то, возможно, посаженных по классической немецкой модели, но теперь стоящих в совершенно хаотическом, а точнее - естественном порядке.

Жорж говорил с волнением в голосе - казалось, для него наш разговор принял весьма важный характер.

- Коллега, несмотря на то, что специфика ваших занятий исключает возможность уделять должное внимание этой теме, выводя её в разряд хобби, или же, если хотите, дела всей жизни, на которое нет времени всё жизнь, полагаю, что ваш нюх, напав на верный след, неизбежно приведёт к цели. И, поскольку по удивительному стечению обстоятельств ваш покорный слуга занимается вопросами практического построения интеллектов - а я посвятил этому толику своего времени - считаю нелишним кое-что рассмотреть.

Кустарник начинал редеть, открывающееся впереди пространство задышало клубами студёного тумана. Слова Жоржа в нём вязли и исчезали, наши одежды уже давно пропитал мокрый воздух, насыщенный запахом можжевельника. Г-н Павленко на моей памяти весьма осторожно относился к собственным словам, никогда не говорил всей правды или всей неправды, но дозировал информацию в строгом соответствии с моментом. Впрочем, и мой критический ум всё воспринимает через сходный обратный механизм. Однако на этот раз характерная завеса таинственности, как мне виделось, была отброшена.

- Коллега, я не просто вплотную приблизился к созданию искусственного интеллекта в теоретическом плане, как это явствовало из моих слов. Я решил задачу практически.

- В железе? - оторопел я.

- Нет, совсем нет, как вы не понимаете.

Жорж взял меня за локоть, направляя куда-то вперёд. В стороне, на расстоянии вытянутой руки я вдруг заметил нахохлившуюся ворону, глядящую мимо странных прохожих немигающим чёрным глазом. Её неподвижность, безразличие к нашим проблемам напомнили мне о странной встрече в библиотеке у Жоржа, но тот не дал мне додумать мысль.

- Главная сложность, с которой я столкнулся на поприще конструирования разумов, заключалась в элементной базе. Как вам удалось дознаться собственными силами, всё, что наработано нашей наукой, имеет в основании жуткий костыль, глиняные ноги. Чтобы оперировать нечисловым аппаратом, мне приходится действовать как рыцарю на льду - отбрасывая латы и оружие. Мы не слепы, но приучили себя видеть лишь семь градаций света. Соль же в том, что отдельных цветов как таковых не существует, ни красного, ни жёлтого, ни зелёного, но есть лишь радуга. Так вот, мне пришлось истратить тысячи идей, массу средств, горы материала. В конце концов наиболее рациональным подходом оказалось использование образцов, выработанных натуральной эволюцией.

Крикнула ворона, зашумели чёрные крылья, и я рефлекторно оглянулся на звук.

- Однако, вы должны чётко уяснить, с чем сопряжено это дело.

Там, где воздух ещё сохранял следы от взмахов птицы, я увидел основание, на котором она сидела - аккуратный надгробный столб.

- Посмотрите вокруг. Здесь - память о моих давних неудачных попытках, над которыми я горевал, которые и сейчас порой вспоминаю.

Я огляделся и, глазам своим не веря, как во сне, увидел стройные ряды могил с надгробиями. Что больше всего меня поразило, так это их алфавитный порядок. Как это бывает в критических ситуациях, мозг с особой четкостью отметил, что Жорж, в повседневной жизни склонный более к сквозной нумерации, в этом вопросе цифр избегал напрочь.

И тут сам собой у меня возник вопрос:

- Но, всё же, как насчёт положительного результата?

Жорж философски улыбнулся и стал серьёзен как никогда:

- Коллега, череда ошибок - это прекрасное состояние работы. И только после удачного опыта возникают настоящие проблемы.

—–
* Кронекер (Kronecker) Леопольд (7.12.1823, Лигниц, ныне Легница, Польша, - 29.12.1891, Берлин), немецкий математик
** Пуан-де-вю (фр. point de vue) - точка зрения, а также воображаемая точка, задающая направление движения
*** Подразумевается Освальд Шпенглер, в книге “Закат Европы” рассуждающий о различиях культур

Жорж изучал черновик, а я начищал оконечность массивного кия мелом, рассеянно глядя по сторонам. Клуб “П.13″ был немноголюден. В отдалении, у стойки бара о чём-то весело шумели официантки; впрочем, их негромкое щебетанье перекрывала лёгкая музыка, заполнявшая уютный полумрак. Подвешенные под потолком телевизионные приёмники, казалось, общались между собой, не обращая на нас никакого внимания.

- Очень интересное рассуждение. - Сказал г-н Павленко. - Ранее я замечал за вами смелость мысли, но здесь, похоже, наблюдается очевидный прорыв.

- Спасибо, Жорж. - Ответил я. - Ваша очередь разбивать.

Жорж отложил бумагу, взял кий и подошёл к столу. Давненько мы не игрывали на бильярде - подобное случается обыкновенно или от нечего делать, или от чрезмерного количества дел. Я обретался неподалёку от клуба, а Жорж в последнее время таскал Чугуниевого за собой. Тот переменил выжидательную позицию в углу мягкого дивана, обитого чёрной кожей, подобрал черновик и погрузился в него.

Тем временем одна из официанток, разглядев среди нас потенциального клиента в лице Чугуниевого, подала меню. Однако он, по всей видимости, перенявший от Жоржа иррациональную неприязнь к блюдам a la carte*, отстранённо выразился в том смысле, что мы уже отобедали, а вот за пепельницу спасибо.

- Вы удачно используете инерцию человеческой мысли. В самом деле, понимая, что восприятие - впрочем, как и всё остальное - есть процесс фрактального типа, мы приходим не только к неизбежности преодоления любого искусственного барьера, но и к необходимости такового для привлечения внимания.

Г-н Павленко чётким движением направил биток в пирамиду, и шары хаотически распределились на бильярде.

- Кроме того, восхищает догадка о месте нуля в центре всякой идеи, в основании всякой теории. Мы как бы растягиваем ноль из ничего в определённую структуру, и чем мощнее прилагаемое усилие, тем сложнее и больше, и устойчивей выходит результат. Так художник, высосав из пальца сюжет картины, создаёт шедевр - а ведь если вдуматься, в основании любой картины лежит ничто, соприкасающееся с иным ничем, раздутым до нашей культуры, отображением которой является зритель. Так же точно и писатель создаёт свои миры из пустоты, из нуля, раздвигая их границы при помощи слов.

Вдруг в разговор вмешался Чугуниевый:

- Джеффри Уикс и Макартур Феллоу утверждают, что наша вселенная конечна, невелика, и по форме напоминает футбольный мяч, то есть додекаэдр Пуанкаре. - Отставив руку с сигариллой, он без всякого перехода сообщил: - Как отмечает Усама бен Ладен, лучше ставить на сильную лошадь. - На секунду приняв позирующее положение, затем он вернулся к чтению, что-то бормоча себе под нос.

Жорж удивлённо сказал мне в полголоса:

- И где он этого набрался?.. Ума не приложу. Что на глаза попадается, то и болтает.

Мы уверенно продвигались в игре, загоняя шары в лузы. За соседним рядом столов случайные посетители осваивали американский вид бильярда. Иногда новые гости сменяли старых, сновал персонал, но в целом окружающая картина не менялась.

Г-н Павленко, виртуозно орудуя непростым кием с костяной рукоятью - кстати, пару таких он всегда для нас брал на очередную партию - размышлял вслух:

- Между прочим, по поводу вселенной в виде футбольного мяча. С одной стороны, выходит, что и она есть фрактальная функция от нуля. Волна Большого взрыва растягивает, раздвигает границы мироздания… С другой стороны, удивительно, как люди постоянно наступают на одни и те же грабли эгоцентризма: сперва центром вселенной была Земля, затем Солнце. Теперь, судя по всему, мировым пупом является телескоп Хаббла.

Я уточнил:

- Коллега, вы имеете в виду, что границы вселенной определяются границами нашего понимания?

- Совершенно верно. Вопросы конечности и бесконечности в мировом масштабе попросту не имеют смысла. Гипостазирование (проще говоря, субстанциализация) края мира происходит в наших головах. Это всё равно что пытаться представить себе бесконечный бильярд - но ведь, как нам доподлинно известно, у него есть борта и лузы. Мы растягиваем представление о вселенной до её размеров, не замечая подмены предмета. Кстати, рекомендую бить от борта, — Жорж показал мне направление верного удара, и я мастерски загнал последний шар.

- Партия! - в моём голосе звучала неподдельная радость. - Ну что, ещё одну?

- Нет уж, пойдёмте лучше на воздух.

Мы покинули пределы клуба. Осенний вечер обнимал нас лёгким прохладным ветерком, под ногами шуршали опавшие листья. Чугуниевый, неся мой черновик и скрипя сапогами, топал за Жоржем, а я замыкал колонну, неся на плече оба кия, упрятанные в специальную сумку. Удивительно, - подумал я, - сегодня
даже не довелось обратить их в шпаги. Мне нравились лица зевак, на глазах у которых с обычного, казалось бы, кия облетает оболочка, и в руке его обладателя оказывается сверкающий клинок.

- Интересно, - сказал я, - Усама бен Ладен - это тоже функция от нуля?

Чугуниевый, вдруг остановившись, произнёс:

- Читая эти строки, вы тем самым выражаете своё полное согласие.

—–
* букв. “по карточке”, заказ в ресторане отдельных блюд меню (фр.)

Меня удивило его приглашение на этот странный праздник. Не потому, что я не любитель шумной толпы, и не потому, что она обыкновенно состоит из одиноких людей. И даже не в том вопрос, что после сборища люди становятся ещё более одинокими, а в следующий раз толпа - ещё более многочисленной.

Просто с Жоржем обычно дела мы обсуждаем в офисе, на философские темы беседуем в каком-нибудь уютном ресторанчике, и для экспериментов лучшего места, чем его лаборатория, попросту нет. А больше вроде бы и говорить не о чем. Разве что о людях: Но Жоржа если и интересует человек, то скорее как объект строгого научного исследования. Или как предмет интерьера в виде недавно появившегося черепа на его рабочем столе.

Словом, недоумение - оно отражалось в глазах прохожих - было написано на моём лице, пока я подходил к воротам стадиона, эклектично сочетающего в себе спортивный аскетизм и бюргерский дух пивного торжества.

Увидев Жоржа, я не преминул поделиться с ним последним наблюдением. Он, уже будучи подшофе, слегка улыбнулся. Пасмурная ли погода, алкогольные ли пары подталкивали людей поближе друг к другу, так или иначе образовывались группы собеседников, и около Жоржа собрался небольшой коллектив. Впрочем, наличие компании я заметил не сразу - пока я говорил, окружающие потягивали пиво.

- Видите ли, коллега, - сказал он, - это уникальная возможность. Помните наш разговор о принципе Парето? Именно его действие я и хотел здесь прояснить.

- Ну как же, конечно, - ответил я, - восемьдесят процентов всех усилий тратятся зря, и только в оставшихся двадцати можно рассчитывать на успех.

Да, это весьма интересный феномен. Двадцать процентов жителей земли есть так называемый - те, кто живёт на порядок лучше других. Восемьдесят процентов идей обречены на провал. Такова суровая статистика. Мы с Жоржем недавно спорили, является ли этот принцип универсальным, то есть распространённым если не на весь универсум, то хотя бы на человеческий космос. Сошлись на том, что он относится только к людям, но вот до экспериментов дело не дошло.

- Так вот, мне представляется удобным именно в такой обширной среде провести исследование на предмет действия принципа Парето. Возьмём, к примеру, пиво. - Мы в действительности взяли пиво, “Баварское светлое”; причём только тут я заметил согласованное движение группы окружающих. - Известно, что его производят во многих странах, по совершенно разным рецептурам, под всевозможными названиями. Не взирая на то, что в абсолютном соотношении достоинства продукта брожения зерновых не идут ни в какое сравнение с великолепием напитков из виноградной лозы, вбирающей пьянящие лучи солнца, культура потребления пива регулярно и успешно находит неофитов - вижу, вы догадывались - в двадцати процентах случаев.

Мне показалось это утверждение несколько спорным, однако я ждал продолжения. Жорж осушил бокал залпом, что я, вообще-то, считаю несколько неэстетичным - впрочем, эстетом Жоржа назвать можно было в последнюю очередь. Не было никаких причин не повторить наш манёвр со своими бокалами - только на этот раз моя душа возжелала Warstein, и все поддержали.

- Закон Парето применим ко всему человеческому. Оцените, к примеру, принцип действия телевидения.

Я немного растерялся:

- Что же тут особенного? Вещание производится с передающих станций, ретранслируется при помощи спутников или телевышек, сигнал улавливается антеннами телевизоров или подходит к ним по кабельной сети…

- Да нет, речь не об этом. Я говорю о подаче материалов. Как отличить основную составляющую телеэфира от второстепенной?

- А, ну, вроде бы логично выяснить, чего показывают больше. Это и будет главным.

- Ха! Как бы не так! Наоборот: думаете, принцип Парето известен лишь нам двоим?.. То-то. Смею вас уверить, главная составляющая телевидения - реклама. Ведь именно она занимает 20% эфира.

Я был не вполне согласен с этим силлогизмом, но идея мне понравилась, и я не стал возражать. Между тем разговор под воздействием и согревающего холодного напитка, и дальнейшей логики событий - о, вот оно, возвратное действие подобных рассуждений - стал перетекать в культурологическое русло.

- Положение нашей культуры уникально. - Жорж, изрядно захмелев, становился отличным оратором. - Именно обособленное место позволяет ей успешно конкурировать с мировым безличием.

Жорж говорил и говорил, и после третьего бокала я начал терять нить его рассуждений. В самом деле, когда человек наполняется пивом более чем на 80%, он не может рассчитывать на ясную память. Помню, было прохладно, и стал надвигаться вечер. Зажглись фонари, или мне показалось, но пространство вокруг сузилось до нашего коллектива. Оратора волновали то вопросы столкновения цивилизаций в смысле Хантингтона, то развитие социальных отношений - тут он порывался двинуться в народ, чтобы немедленно всё проверить, - всякий раз виртуозно оперировал цифрами, получая искомую пропорцию Парето и примеряя результат к нашей забытой богом стране.

Я почему-то вспомнил о багаже, который мы все несём за плечами. Это и детство, которое сливается в один день, но проходит дольше многих эпох человечества, это и знания, полученные в учебных заведениях, благодаря или вопреки последним, и опыт, приобретаемый в виде набитых шишек. Всё это имеет цену. Очень простое правило. Наш коэффициент полезного действия.

Мне стало грустно, я вспомнил вересковые поля, и сказал об этом Жоржу. Он вдруг остановился, глотнул пива, задумался, совершая, видимо, бесполезные 80 процентов работы мозга. Взгляд его затуманился, и, чётко выговаривая каждый звук, он запел:

From the bonny bells of heather
They brewed a drink long-syne,
Was sweeter far then honey,
Was stronger far than wine.*

Сперва неожиданная, прекрасная мелодия разливалась подобно тягучему мёду, затягивая в себя слушателей, обволакивая и растворяя в себе.

They brewed it and they drank it,
And lay in blessed swound
For days and days together
In their dwelling underground.

Я почти поддался волшебному ритму и начал тихонько подпевать; вообще, Жорж был великолепен - тем более, что полное отсутствие слуха ему заменяли изнурительные тренировки и строгий математический расчёт.

- Бедная, бедная моя страна. - Допев, говорил певец во стане патриотов. - Вот и ты стала той необходимой площадью для сброса бессмысленности, обеспечивающей чужое существование. В твоё сердце воткнули Макдональдс, в твоих венах течёт Kultenberg pils.

Я вмешался с неожиданной мыслью:

- Коллега, вот что я подумал: ведь если так обстоит дело, то и наше государство должно работать по сходному принципу: 20% граждан, грубо говоря, работают, а 80%, извините за выражение, идут в бессмысленно расход?

- Вот, это то, к чему я и веду. Вспомните, много ли их ваших знакомых заняты реальным делом? Делом, которое, так сказать, имеет прямой, не запятнанный оправданиями, смысл? Нам подбрасывают занятия, которые относятся к обратной стороне фортуны. В нашей земле, отягощённой чуждым влиянием, очень мало дельных дел, очень мало дельных людей.

У Жоржа глаза прояснились - так бывает, когда сознание начинает меркнуть.

- Да вы посмотрите вокруг! - Внезапно он повысил голос. - Кто нас окружает, мы ведь это хотели выяснить! Вот вы, юноша, кем работаете? — он обратился к молчаливым людям из нашего окружения. Те спокойно держали в руках бокал. И не отвечали ничего. Пауза стала затруднительной.

Жорж снова глянул на меня:

- Коллега, сдаётся, наша бедная Шотландия наводнена неадекватными людьми. - Он было схватился за пустоту на месте отсутствующей шпаги, затем сказал мне едва слышным шёпотом: - у вас есть оружие?

- Жорж, но ведь мы не … - Начал говорить я, взяв его за руку. Но припомнил, что сладко и легко говорить суровую правду о чужой стране, даже если правда - о твоей. В голове моей, как тогда показалось, пронеслись мысли-открытия: так вот каким феноменом объясняется и языковая политика, сводящая (возможно, неосознанно) более эффективный язык к 20% распространения, и об очевидной сегрегации, и ещё, о чём и вспоминать неохота. Чуть помявшись, я предложил: - Господа, а не выпить ли нам ещё по одной, во славу Шотландии?

И тут, видимо, настал час молчаливого коллектива.

Один из них, видимо, старший, произнёс:

- Пелюхович, кажется, господам интеллигентам пора на выход.

- Так-так, - отозвался тот.

У первого заработала рация, он обменялся с ней невнятными словами. Затем обратился к нам:

- Господа, не надо драматизировать ситуацию. Наш праздник подходит к концу. Пожалуйте на выход.

Жорж сказал:

- Опыт удался.

И мы пошли, дружно говоря об особенностях доставки баварского пива в нашу страну, о том, как пьют его там, с горячими сосисками, и почему у нас этот обычай никогда не приживётся.

_____
* Из вереска напиток
Забыт давным-давно.
А был он слаще мёда,
Пьянее, чем вино.

- Начальные строки “Heather ale”, Robert Louis Stevenson, пер. С.Я. Маршака

Однажды г-н Павленко пригласил меня в гости, чтобы мы обсудили его новый опыт.

Подходя к особняку, из открытых окон тренировочной залы я услышал характерный лязг холодного оружия - видимо, Жорж не терял времени, чтобы не терять формы.

Очевидно, сила его воображения была настолько сильна, так самозабвенно он отдавался упражнениям, что лишь после седьмого звонка отдалённый металлический грохот прекратился, и через некоторое время в дверях меня встретил хозяин, даже не переменив одежды.

- Проходите, рад вас видеть, - сообщил он, жестом приглашая пройти, и, двигаясь рядом, принялся говорить. - Я долго размышлял над симпатическим феноменом. Вы помните, как в средневековой Европе им увлекались просвещённые французы.
- Конечно, - сказал я, - это когда две вещи находятся в симпатической связи, как оружие, нанёсшее рану, и раненый воин. Некоторые англичане в тайне даже применяли оружейную мазь, gun powder, которую наносили на клинок, чтобы исцелить пострадавшего.
- Совершенно верно. Однако наш век скептически смотри на такие гипотезы, считая их беспочвенными фантазиями, пригодными лишь для сказок в духе культа вуду.
- Но, коллега, - заметил я, - зная вас, уверен, что не всё так просто, иначе вы бы не затеяли этот разговор.

Тем временем в полумраке мы почти прошли длинный коридор, служащий одновременно оссарием. Меня, кстати, всегда удивляло немалое количество его скелетов - все-таки обитатели дома были не столь многочисленны, чтобы заполнить его даже на протяжении нескольких веков.
Миновав несколько дверей, мы вошли в ярко освещённую залу, откуда ещё совсем недавно я слышал удары клинка. Жорж говорил, а я не мог оторвать взгляда от новых экспонатов импровизированной выставки, развешенных на стенах: тут были и самурайские мечи, и бронзовые доспехи египетской работы, и, что меня поразило больше всего, коллекция шлемов микенской эпохи.

- Nihil est in intellectu, quod non fuerit prius in sensu*, - продолжал Жорж, - и именно в этом ключе ранее никому не пришло в голову рассматривать симпатический метод. Все прежние попытки терпели фиаско именно в следствие несовершенного подобия между объектом, реципиентом и лицом, на него воздействующим.
Продвигаясь через пространство залы, мы подходили к воину, одетому в лёгкие доспехи - мне даже показалось, что эта тренировочная кукла выглядит чрезмерно натурально. Чёрные волосы, вытянутое лошадиное лицо, немигающие тёмные глаза; блестящий шлем скрывал высокий лоб, переходящий в залысину - ба, кого я вижу!
- Неужели это г-н Ворсюк?! - Вскричал я. - Жорж, признайтесь, где вы нашли такого замечательного таксидермиста, столь точно повторившего лик этого негодяя?
Жорж серьёзно проговорил:
- Об этом - позже. Сейчас давайте проверим симпатическую связь между вами и тенью названного господина. - Он протянул мне шпагу с видавшим виды эфесом.
- Признаться, я предпочитаю рапиру…
- А я - ассемблер**! - Иногда юмор у хозяина дома зашкаливало.

Несколько свистящих взмахов шпаги в воздухе, и оружие стало продолжением моей руки. Я неспешно нанёс несколько колющих ударов в область солнечного сплетения чучела. Жорж заметил:
- Я называю его Ворчучело. Оно иногда ворчит. Целый месяц пытаюсь его расшевелить, но кроме бессвязного бормотанья ничего не выходит. Утром, когда я отрабатывал туше, кажется, мне почти удалось вынудить его сказать хоть какое-то осмысленное слово, но закончить я не успел. Он лишь пробормотал не то “улисс”, не то “уис”.

Я вообразил, что нахожусь в парке на берегу Днепра, речная прохлада помогает разгорячённым дуэлянтам в трудном поединке, и только шорох опавших листьев под ногами перемежает звон шпаг.
- Важно, - говорил Жорж, - войти в состояние полного отождествления себя теперешнего с собой минувшим, в момент наибольшего взаимодействия с противником.
Я наносил удар за ударом, вокруг меня зашумели деревья от лёгкого дуновения ветра, на реке послышалась музыка прогулочного катера. И вдруг чучело на меня посмотрело. Затем оно повело плечами и, покачнувшись, сделало шаг.
- Действует! - кричал Жорж.
- Чёрт возьми! - вскричал я и отскочил.
Ворчучело… нет, теперь уже г-н Ворсюк потянулся к стене, взял висевшую на ней алебарду. Покрутив ею в руках, двинулся к нам, методично круша всё на своём пути и бормоча “Уис!.. уис!”. Мы с Жоржем, едва успевая отбивать удары, отступали в сторону оссария, причём натиск сомнамбулически двигающегося чучела был столь велик, что я пожалел, что на мне нет микенского шлема.
Длина алебарды не нам возможности дотянуться до монстра, и мы ретировались в предзалие, только здесь успев разделиться. Свобода манёвра была на нашей стороне - в конце концов Жорж сорванным со стены ятаганом отсёк чудовищу голову, тело рухнуло, и наступила тишина.

- Как здорово! - С безумием в глазах говорил г-н Павленко. - Моя догадка оказалась верной! И, конечно, без вас тоже не обошлось!
- Жорж, успокойтесь. Это ваше Ворчучело могло нас убить.
- Что? Ну, вы даёте, в самом деле. Как же оно могло нас убить, если его движения были продолжением вашей мысли? Вы так ничего и не поняли?

И так с ним всегда - хорошо хоть, после утреннего опыта мы прошли в кабинет, и в спокойной обстановке, расслабляясь мягким коньяком, принялись обсуждать принципы симпатической связи в области промышленной передачи данных.

Что ещё? Не уверен, что чучело было настоящим. То есть, возможно, настоящим было вовсе не чучело. Это, кстати, поясняет, откуда у Жоржа в оссарии берутся новые поступления.

—–
* В разуме нет ничего, что отсутствовало бы ранее в чувственном восприятии (лат.)
** Игра слов: рапира - холодное оружие и, одновременно, язык программирования, как и ассемблер